Поздний ребенок

По повести Анатолия Алексина. Рассказ ведется от имени мальчика Лени-позднего ребенка. Счастливая семья, где второго ребенка ждали 16 лет. «Ранние дети появляются быстро, сами собой, как отметки в дневнике, если ты пошел в школу». Сестра Лени, архитектор Людмила, собралась со своим женихом Иваном в командировку на полгода, а с отцом, этим неунывающим весельчаком, балагуром случился инфаркт. Иван уехал один, и произошло то, что и должно было произойти с молодыми людьми в разлуке. Вернулся он почти женатым. Лене пришлось из маленького, всеми любимого мальчишки стать взрослым, чтобы сгладить решение взрослых проблем…
Я смотрел фильм по телевизору, а, как известно, мы обычно смотрим телевизор рассеянно и урывками, а тут как сел, так и просидел до конца. Хотя вещь эта, можно сказать, совершенно простенькая. Есть немолодой уже папа-его играет Меркурьев. И немолодая мама-играет ее Максимова. И есть двое детей-достаточно взрослая дочка и маленький сын. Так вот, с позиции этого сына и ведется, как я уже сказал, совершенно простенький рассказ. Мы узнаем, что папа-очень хороший, и что мама тоже славная. И что в сестру влюблен забавный сосед-доктор. Но сестра любит, к сожалению, не соседа, а совсем другого молодого мужчину. И вот, наконец, этот молодой мужчина приходит к ним в дом, и все знакомятся друг с другом. Этот молодой человек оказывается точно таким же чудаковатым и милым, как все в этой семье. Он такой же простодушный и открытый, как и папа. И потому вечер быстро организовывается. И приятно смотреть, как вся эта компания сидит за столом и беседует. Но не только приятно, но и, представьте себе, волнительно, потому что нас волнуют ведь не обязательно только очень драматические вещи, но и совсем простые. Допустим, нарисует Дега своих голубых танцовщиц, и, хотя там нет ничего драматического, а только в разных позах стоят несколько балерин, но столько грации, и вкуса, и тонкости в этой картине, что оторваться невозможно. Так и здесь-просто сидят за столом несколько милых людей и беседуют, а тебе очень интересно, и ты увлечен, потому что все от начала до конца лирично-юмор мягкий, красиво и точно каждый кадр построен, как-то законченно. И декорации забавные, на другие декорации не похожие. Обычно на них никакого внимания не обращаешь, а тут заметно, какие обои в комнате, и какая высокая белая дверь, и как стол стоит, и какие стулья. Все прекрасно продумано, и все до мелочей эту семью выражает. Дело еще в том, что рассказ ведется не просто от лица мальчика, он дан как бы от взрослого, который вспоминает, как он был мальчиком, и какая была у него хорошая семья. И как приятно ему было сидеть вечером в этой семье за большим столом. И слушать, как добродушно шутит замечательный папа. Или смотреть, как мама с сестрой раскручивают с рук на руки пряжу. В воспоминаниях детства есть всегда легкая загадочность или просто задумчивость. К этой легкой загадочности многие стремятся, но не многим это удается, потому что не так просто создать некую дымку воспоминаний. Тут нужны удивительная мера и нежность. И тогда вам действительно передается чувство детства и семьи. А ведь это, как говорится, не так уж мало. Мне почему-то вспомнилось при этом, как Достоевский в «Братьях Карамазовых» говорил, что человек обязательно должен в себе сохранять свое детство и чем больше в нем этих воспоминаний останется-тем лучше. Но вот, однако, за столом, за которым сидели те пять человек, почему-то стало очень тревожно. Хотя за минуту до этого они беззаботно шутили. Молодой человек, гость дома, оказался весельчаком. Он смешно пел и сам себе аккомпанировал на рояле. А все столпились возле него и подпевали. Особенно старался папа, так как он вообще очень любил музыку и стал архитектором только потому, что кто-то сказал однажды или он прочел где-то, что архитектура-застывшая музыка. У папы в каком-то старинном шкафчике находилась коллекция пластинок и среди них особенно любимая пластинка-«О, если б навеки так было» в исполнении Шаляпина. Так вот, они пели и опять садились за чай, а потом неожиданно стало тревожно. Потому что воспоминания как раз подошли к тому моменту, когда все вот так сидели дружно, а потом папа встал. И даже поднял на вытянутых руках два чемодана, чтобы показать, какой он сильный. Но в это время чемоданы стали как-то странно, медленно падать и сам папа тоже поплыл. А мама оказалась с большой подушкой и тоже плыла куда-то к дивану. Одним словом, с папой случился сердечный приступ, или, как теперь даже дети говорят, инфаркт. Бывает, что драматическое суют тебе в нос и требуют и умоляют, чтобы ты переживал и плакал. А ты, как назло, не плачешь и не переживаешь. А тут все как бы игрушечно сделано и шуточно, но вдруг тебе стало страшно и больно, как бывает только в такие моменты. Папу положили тут же, в столовой, на диване под любимой картиной, а лечить начал доктор-сосед, тот самый, что был влюблен в старшую дочь. Но теперь это был уже не чудак-сосед, а Боткин, Мечников, Пирогов, так, во всяком случае, казалось младшему сыну. А дальше начались воспоминания о постепенном папином выздоровлении. И каждый кадр этого выздоровления был важен и герою картины и мне. Потому что хоть это и очень простые вещи, но кто же не знает им цену. Впрочем, чувствовать в самой жизни-это одно. Об этом, как говорится, не приходится заботиться. Случилось несчастье-и ты несчастен. Случилась радость-и ты рад. А вот в искусстве совсем другое. Случилось несчастье, но оно не твое, оно придумано, оно случилось с совершенно воображаемым человеком, а ты должен стать несчастным и заставить других грустить. Уметь чувствовать в искусстве-это совсем не то, что чувствовать в самой жизни. И это, надо признаться, привилегия совсем не каждого художника. Кто-то умеет мыслить, кто-то сопоставлять и философствовать, кто-то смешить, кто-то уметет ловко делать вид, что чувствует. Но чувствовать все же могут далеко не все. И их отличаешь. К ним возникает ответная нежность. Потому что в истинном чувстве есть что-то совсем живое, родное. И удивительно близкое. Что мне этот незнакомый отец, что мне его смешная комната и эта его привязанность к граммофону и Шаляпину. Но вот все участники фильма, умея чувствовать, схватили уже и что-то мое и втащили меня туда, как к самому себе. И я уже совершенно внезапно, неожиданно для себя, взволновался. И так же, как этот мальчик, полон детства и воспоминаний. Между тем, пока я думал обо всем этом, фильм продолжался. Папа выздоравливал, слава Богу. И теперь перед всеми стоял вопрос обмена. В квартиру соседа-доктора надо было переселить того, в которого была влюблена сестра. Но, к сожалению, когда все это почти устроилось, выяснилось, что молодой человек сестру разлюбил и влюбился в другую женщину. После папиного инфаркта это была вторая очень серьезная неприятность. Но на этом все же не очень хотелось сосредотачиваться, потому что папа, к счастью, почти совсем выздоровел, и теперь он лежал на совершенно чистой траве где-то в поле, рядом со своим граммофоном и Шаляпиным. А сестра и мама возле него разматывали пряжу. Впрочем, может быть, все это было не так, как показалось, потому что кадры были совсем какие-то призрачные. На земле, в траве, стояла почему-то откуда-то взявшаяся швейная машина, а мама и сестра, раскручивая пряжу, слегка как-то натянуто улыбались. А папа, лежа у граммофона, поднял свою белую шляпу и махал ею, как бы прощаясь. Становилось опять тревожно, но воспоминания все же крепко и прочно всех тут соединяли и навек оставались в памяти сына. А с папиной пластинки слышно было очень тихое, почти на одном еле заметном дыхании, пение Шаляпина «О, если б навеки так было»…