Варвара-краса, длинная коса

По мотивам баллады Василия Жуковского «Сказка о царе Берендее, о добром царе Еремее и злом Чуде-Юде, о любви Варвары-красы к рыбацкому сыну Андрею»…
«Кто такая Королева?! Не знаю я никакой Королевой! Не надо мне никакую Королеву!»-кричал киносказочник Александр Роу, когда впервые услышал эту фамилию. Но, познакомившись и поработав с актрисой, он стал приглашать ее из фильма в фильм. Лидия Королева никогда не играла главных ролей, ее имя редко появлялось на афишах, она была рядовой труженицей экрана и сцены. Но человеком была замечательным, мудрым, беззлобным, изысканным, утонченным. Она никогда не занималась своей карьерой. Играла что предлагали, не напрашивалась, не выбивала званий и категорий, ни кичилась любовью к ней самого Сергея Эйзенштейна, снималась, озвучивала, писала эстрадные номера себе и коллегам. Я узнал ее по голосу. В начале 1990-х всего лишь раз по телевидению показали фильм «Комитет Аркадия Фомича». Одну из старух играла актриса, которую я мучительно пытался вспомнить: где я ее… слышал? И вдруг понял! Это же дьячиха Прасковея из киносказки «Варвара-краса длинная коса». Такой голос ни с чьим не спутаешь! Я позвонил Марии Виноградовой и спросил, знакома ли она с Лидией Королевой. «С Лидой? Конечно! Мы знакомы больше пятидесяти лет, учились вместе. Она замечательная!» Мы сразу подружились. Я стал часто заезжать в гости. Чувствовалось, как ей не хватало общения, активной творческой жизни. Мы выпивали по рюмке водки, которую она настаивала на лимонных корках, закусывали вкусными домашними котлетками, и актриса начинала читать мне свои эстрадные монологи, стихи, эпиграммы…
-Меня с детства влекла сцена-вспоминала Лидия Королева. Папа приносил из детских магазинов красивые раскладные театрики, и я с удовольствием разыгрывала кукольные представления. Папа был очень одаренным человеком. До 1922 года он работал у купцов Рябушинских в Акционерном автомобильном обществе. Старший из Рябушинских папу любил и все время говорил ему: «Егор, хочешь театр? Я дам тебе помещение». И где-то в 1919–1920 годах на Народной улице в Таганке, у Москвы-реки дал ему подвал. Там папа организовал самодеятельный театр. Сам ставил, пел и декламировал. После 1923-го, когда Рябушинские уехали в Париж, работал в организации «Экспортхлеб» главным бухгалтером. Театр не бросал. С мамой они разошлись, но нас, троих детей, папа не забывал. По воскресениям он брал нас к себе, и мы целый день проводили в Третьяковской галерее. Брат мой, Геннадий Королев, стал народным художником, профессором. За три месяца до смерти ему присвоили академика. Он вел кафедру живописи в институте имени Сурикова. Я училась в десятилетке, увлекалась литературой, которую преподавал в единственном классе в Москве профессор Зерчанинов. Но самое яркое впечатление школьных лет у меня связано с выпускным вечером: он прошел в Колонном зале, а потом мы дали ход на Красную площадь. Таким образом, мы стали первыми выпускниками школы, вышедшими на главную площадь страны. Моя старшая сестра была более образована технически. Она мне разъясняла теоремы, подсказывала, и я всегда ее слушалась. Поэтому когда она посоветовала мне подавать документы на математический факультет МГУ, я подала. Решила все задания, проучилась первый год. Но только я перешла на второй курс, в ноябре 1938 года был объявил набор молодежи во ВГИК.
Надо сказать, что, учась в МГУ, я посещала какие-то самодеятельные курсы, и нас периодически смотрели представители министерства культуры, присутствовали на выступлениях, спектаклях. И однажды ко мне подошел один человек, отвел в сторону и спросил: «Вы серьезно этим делом занимаетесь?» Я ответила: «Да. Жить без этого не могу». Тогда он говорит: «Я вам сообщаю по секрету, что во ВГИКе товарищ Эйзенштейн объявляет набор молодежи на режиссерский факультет по распоряжению правительства и лично товарища Жданова. Ему сказали, что хватит заниматься со стариками, давайте рождать свою молодую советскую режиссуру». Дело в том, что Сергей Михайлович в те годы читал лекции и проводил семинары с уже известными режиссерами, такими как Ромм, Пудовкин, Райзман, Довженко, Донской, Савченко, Калатозов, а теперь вот было решено набрать молодых. И я пошла. Конкурс был очень сложный, тяжелый, я бы назвала его даже академическим. Во-первых, экзамены по специальности. Давалось два направления: положим, отрывки из романа «Мать» Горького и что-нибудь из Маяковского. И надо было написать и раскадровать, как мы видим эти отрывки на экране. Если мы сдавали экзамен по специальности, нас направляли дальше по кабинетам-сдавать все остальное. Причем, имея на руках аттестат за десятилетку с оценками по десяти-двенадцати предметам, мы должны были те же предметы сдать и в институте. Я засыпалась на биологии, и, не узнав оценки по специальности, перестала сдавать дальше. Через несколько дней я получила повестку-явиться в деканат ВГИКа. Приехала. За столом-декан Игнат Иванович Назаров: «Королева? Куда же вы пропали?»-«Я не пропала-отвечаю. Я засыпалась на биологии. Мне поставили двойку». «Кто вам сказал? Нет, вам поставили тройку»-он подвел меня к доске приказов и показал глазами на отметки по специальности. И я прочла: оценка по режиссуре-5, по актерскому мастерству-5. «А по биологии, запомни, у тебя тройка. Так сказал Сергей Михайлович». Требования у Эйзенштейна к абитуриентам были огромными. К нему нельзя было прийти на экзамены, не зная живописи, музыки классической и легкой, кинематографической, мы должны были знать все. Растерянные глаза, устремленные на Сергея Михайловича, сразу снижали отметку. Насколько мне не изменяет память, в приемную комиссию также входили Кулешов, Хохлова, Телешева-гражданская жена Эйзенштейна, Новосельцев, Галаджев, Оболенский, и каждый имел право задать нам вопрос на любую тему. Искусство, мода, спорт-мы должны были быть готовы ко всему. Этой же комиссии сдавали экзамен по актерскому мастерству. Я пришла в спортивных байковых штанах, с чемоданчиком, стриженая под мальчишку. Встала у рояля, положив на него руку, чем вызвала недоуменный взгляд у пианистки. «Я буду читать монолог Ларисы из «Бесприданницы»»-заявила я басом, убив этим всю комиссию. А голос у меня был такой же, как сейчас. Набрала воздух, обвела всех туманным взглядом и начала: «Я давеча за Волгу смотрела. Как там хорошо…» Телешева по графинчику постучала: «Спасибо, деточка!» И вдруг Эйзенштейн, чьих глаз из-подо лба никогда не было видно, говорит: «Королева, вы с нами шутить будете?» У меня-слезы градом. «Деточка, давайте что-нибудь комедийное!» Я еще больше разрыдалась-оскорбили. Я же героиня! А они из меня клоуна делают. Но собралась: «У меня Чехов есть. Рассказ «Неудача». Прочесть?» Одобрили: «Вот это давайте». Дослушали до конца. А потом дали задание на этюд: разговор по телефону с больным отцом, затем-с начальником и с любимым человеком. Поговорили о фильмах, о музыке, о работе художника в кино. Вдруг Эйзенштейн достал огромную связку прошнурованных бечевкой репродукций-там было все, начиная с Византийского искусства. А фамилии мастеров и эпоха были заклеены. Сергей Михайлович брал репродукции веером, и на какую показывал пальцем, нужно было безукоризненно назвать мастера и картину. Из десяти репродукций я не угадала только две. Так что экзамены были очень сложными. А после войны ситуация изменилась. Когда я об этом спросила у Станислава Ростоцкого, он сказал, что требования при приеме во ВГИК были средними. Но что значит «средними»? Я точно знаю, что аттестат по десяти предметам уже никого не интересовал. Сдавали историю КПСС, литературу и язык.
С января начались занятия в мастерской Сергея Михайловича. Нельзя сказать, что он требовал от студентов чего-то невозможного, но ему и в голову не могло прийти, что мы что-то не знаем. Так что нам постоянно приходилось быть на подхвате у его эрудиции. К началу занятий курс состоял из сорока человек. Через семестр-из двадцати восьми. К третьему курсу осталось всего четырнадцать. Ко мне у Мастера было особое отношение. Не знаю, помнил ли он мое имя, так как величал меня «Кралевной». Входя в аудиторию, он неизменно спрашивал: «Кралевна здесь? Тогда начинаем!» Что же касается его симпатий к студентам-самым любимым учеником Сергея Михайловича стал Миша Швейцер. Мэтр возлагал на него большие надежды и не ошибся. Швейцер стал известным и талантливым режиссером. Параллельно мы занимались актерским мастерством, конечно, по системе Станиславского. И вела их профессор Елизавета Сергеевна Телешева. На втором курсе мы уже делали отрывки в гриме, костюмах. Я увлеклась актерской профессией, и Елизавета Сергеевна стала ко мне внимательно присматриваться. Я хорошо сдавала экзамены, причем один раз сыграла Улиту из «Леса»-образ комедийный, острохарактерный. На экзамене я наблюдала за Телешевой и Эйзенштейном-они все время перешептывались. В следующем семестре мы ставили «Месяц в деревне» Тургенева. Там я играла драматическую роль Натальи Петровны, сцену с Верочкой. Образ совершенно не соответствовал моим характерным данным, и все-таки Елизавета Сергеевна дала мне его на преодоление. И я сделала. Отрывок получился хороший, и опять они шептались. В результате я узнала, что в протоколе было написано: «Рекомендовать на актерский факультет. Телешева». Эйзенштейн дописал: «Возражаю». Пока они судили-рядили, началась война. ВГИК был эвакуирован в Алма-Ату. Бежали из Москвы на грузовых платформах-ставили троллейбусы, и в них студенты ехали до Алма-Аты. Я в этом процессе не участвовала, надеялась, что откроется что-нибудь театральное в Москве, куда можно будет устроиться. В это время мой большой тогда друг Миша Швейцер написал письмо: «Приезжай, или тебя отчислят». И когда немцы отошли от Москвы, в январе 1942 года я отправилась в Алма-Ату самостоятельно. Ехала семнадцать суток. И приехала вся во вшах. Когда спускалась из вагона со стареньким чемоданчиком, увидела встречающего меня Мишу с тележкой. «Ты думал, что я гардероб привезу?»-спросила я его. Он похудел, к ногам вместо ботинок были привязаны деревяшки. Посмотрела я на него: «За этим ты меня вызывал?» Он говорит: «Это случилось только месяц назад. У нас очень тяжело. Но Сергей Михайлович тебя ждет». Я пришла к заведующему научной частью, оператору Юрию Андреевичу Желябужскому, он открыл передо мной протоколы последнего семестра, где было написано: «Телешевой рекомендована на актерский факультет». Я рассказала об этом Мише, и он ответил: «И иди. Потому что Сергей Михайлович требователен так же, как если бы не было войны. Надо сидеть в библиотеках, надо знать все. Если он поймет, что ты чего-то не знаешь, он даже разговаривать не будет». Елизавета Сергеевна не приехала в Алма-Ату, а актерским курсом руководили Ольга Пыжова и Борис Бибиков. Я попала к ним и была безумно счастлива. Этих педагогов я вспоминаю с гордостью, любовью, слезами и благодарностью. Они мне очень многое дали. Там же, в Алма-Ате, я впервые снялась в кино. Во время войны создавались боевые киносборники. Козинцев и Трауберг сделали сюжет «Юный Фриц» с Михаилом Жаровым в главной роли. Я играла начальницу женского отделения Гестапо, невесту Фрица. Мне нарисовали огромный синяк под глазом, затянули картуз ремнем, и мы с Жаровым танцевали вальс.
Эйзенштейн продолжал заниматься с остатками режиссерского курса и одновременно приступал к съемкам «Ивана Грозного». Студенты были голодные, разутые-раздетые. Естественно, Эйзенштейн не возражал, чтобы они снимались в массовках, так что мое общение с ним продолжалось. Надо ли говорить, как мы все следили за его гениальной работой в павильоне. В то же время, работая на своем факультете над отрывком из «Ромео и Джульетты» в роли Кормилицы, я сорвала голос. Надо было срочно лечиться, доставать горячее молоко и инжир. Денег нет. Решилась обратиться к Сергею Михайловичу. Пришла в павильон: он сидит и что-то темпераментно объясняет какому-то актеру. Я нагнулась к его уху и тихо попросила денег на лечение горла. Ноль внимания. Ну, думаю, бесполезно, он весь в работе. Я угрюмо повернулась и пошла прочь. Вдруг слышу окрик: «Кралевна! Кралевна!» Оборачиваюсь-меня догоняет его помощник Борис Свешников и сует деньги от Сергея Михайловича: «Как он сказал, на горло». Со временем выяснилось, что за помощью к нему обращались многие. Вспоминаются и курьезные случаи. Дело в том, что хлеба, который выдавался по карточкам, ни одному студенту не хватало. Тогда студенты-художники стали рисовать фальшивые талоны. Но как они потрясающе это делали! Отличить от оригинала было почти невозможно. И все-таки один из них попался. Его забрали в милицию. Ребята-художники кинулись к Эйзенштейну с просьбой выручить товарища. У Сергея Михайловича не было ни минуты времени, тем не менее, он на уговоры поддался. Потащили его к начальнику отделения милиции, которому режиссер спокойно заявил: «Если вы не отпустите этого человека, погибнет все советское киноискусство. Он самый талантливый». Да? А вы кто же будете? Я Эйзенштейн. Ясно. Больше вопросов не имею. В конце 1944-го в Москве я заканчивала ВГИК. На дипломный экзамен по актерскому мастерству пришел Сергей Михайлович и занял председательствующее кресло: «Где тут моя Кралевна? Я ее принимал, я ее и выпущу»-сказал он. Посмотрел отрывок из Чехова, снятый на пленку Кулешовым, поставил пятерку и подписал мой диплом. Так я стала единственной актрисой кино с подписью Эйзенштейна в дипломе. Если во мне есть что-то творческое-а оно, наверное, есть-то этим, прежде всего, я обязана ему.
Дальше началась целая эпопея, связанная с поступлением в Театр-студию киноактера, не меньшая, чем поступление во ВГИК. В июне 1945 года нам объявили, что Михаил Ильич Ромм начинает туда прием, и, не взирая на звания, положение и общественную работу, всем надо показываться и заново держать экзамен. Комиссия: Бабочкин, Ромм, Дикий, Плотников. Из восьми выпускников актерского факультета было принято человек пять. И театральные артисты «с именами» приходили-все держали экзамен. Но, несмотря на такие испытания, основная масса студийцев потом сидела без работы. Все дело в том, что в послевоенный период кинопроизводство было почти на нуле. Ромм снимал Кузьмину, Александров-Орлову, Пырьев-Ладынину. Штат набрали большой, и, конечно, живые творческие люди, мы ждали, что когда-нибудь кому-нибудь станем нужны. Ну, были съемки в «Сталинградской битве»-Владимир Петров дал мне эпизод санитарки. Вернулась-все ходят, слоняются, никто не занят. Творческие силы пропадают, возраст уходит… Наметилось официальное открытие Театра-студии киноактера. Борис Андреевич Бабочкин подготовил спектакль Михаила Светлова «Брандербургские ворота». Но, опять же, были заняты человек десять: Иван Переверзев, Николай Крючков, Александра Данилова… Остальные были вновь не востребованы. Каждое утро мы приходили в театр к 11 утра, слонялись по коридорам. А не придешь-отметка, с зарплаты снимают. И в один прекрасный день я иду по известному коридорчику, где 31-я репетиционная комната, глянула на доску приказов, смотрю-объявленьице, причем какое-то самодеятельное, на листочке из школьной тетради в клеточку. Написано: «Товарищи артисты! Свободных от производства, желающих заняться веселым творчеством, прошу явиться такого-то числа к такому-то часу в 31-ю репетиционную комнату. Виктор Драгунский». Прихожу. Как всегда, немножко припоздала, открываю дверь-битком набито. По правую руку-соединенный блок стульев с откидными местами, вынесенный из зала. Сидят Крючков, Андреев, Бернес, Алейников, Дружников. Рояль, стулья. Молодежь, средний возраст… И между всеми мечется Виктор Драгунский. Я вошла, встала к стеночке. Первое, что услышала-бас Бориса Андреева: «Вить, а мы-то чего тут будем делать?» Витя ответил: «То же, что и все. Будем придумывать». Тогда вся эта команда встала, сидения хлопнули, и они так шеренгой и ушли. Видимо, готовились к тому, что им уже написали тексты, скетчи, а ничего этого не было. Виктор сказал: «Будем работать вместе, у меня есть наметки. Вот здесь присутствуют автор Людмила Наумовна Давыдович, концертмейстер Владимир Александрович Чайковский. Давайте сочинять!..» И как-то все пошло-поехало. Так родилась «Синяя птичка». Открывался занавес, выскакивала Муся Виноградова в образе Синей птички-клювчик на ней маленький, синенькая юбочка-и пела: «Синяя птичка она такая вот/Синяя птичка в ней все наоборот!/Кого она полюбит, в обиду не дает/А тех, кого не любит, кусает и клюет!». Мария Владимировна Миронова потом подошла к ней и спросила: «Дорогая, а вы какую балетную школу заканчивали?». Все было на высочайшем профессиональном уровне! Первый номер Драгунский предложил сам: проблема составов. Этот номер был очень злободневный, потому что Николай Плотников тогда же репетировал «Детей Ванюшина» Найденова, и у него на каждую роль было приглашено по три-четыре исполнителя. Драгунский сделал пародию, и «Синяя птичка» открывалась номером «Проблема составов-проблема отцов и детей Ванюшиных». Выходили три Алеши, два отца, три матери, четыре няньки. Тексты были потрясающе смешными. Следующий номер высмеивал модные спектакли. В те годы в Москве почти во всех театрах шла пьеса Константина Симонова «Русский вопрос». И вот Мила Давыдович, которая была моим большим другом, сказала: «Мне нужно пять девушек, которые умеют приплясывать и напевать. Я предлагаю сделать номер «5-Джесси-5». Это означало, как бы Джесси сыграли в хоре Пятницкого, в «Ромэне», в ЦДКЖ, в народном театре и в оперетте. Тексты целиком я не помню, но какие-то отрывочки напеть могу. Я делала «Джесси в ЦДКЖесе»-то есть в Центральном доме культуры железнодорожника. Я выходила в картузе начальника станции, с деревянными ложками, и басом начинала: «На Курском вокзале еще не сыграли/еще не сыграли «Вопроссс»/Ах, очень отстали на Курском вокзале/а то, что сыграли-не то-с…». Все отбивали чечетку и играли в ложки. Фольклорные куплеты исполняла Людмила Семенова в бархатном черном платье с жемчужинами, в грузинском головном уборе. Ее выход кончался такими строчками: «Ох, зашел вопрос далеко-о-о/Репетировать нелегко-о-о/И сказала да-а-аже Сулико/Называй меня Джессико…». И мы шли грузинским танцем. Заканчивалось все опереттой, Наташа Гицерот исполняла. Тоже помню лишь какие-то обрывочки: «И Ярон сыграет в нем Макферсона/Представляете себе в нем Ярона?/И куплеты на мотив из «Фраскиты»/Вы услышите из уст Гарри Смита/И сядем мы тогда, укутав носики/Пойдут у нас с тобой одни вопросики/Чтоб укрепить весь наш репертуар/Напишут музыку Жарковский и Легар…».
Это то, что я могу на ходу вспомнить. Шикарные номера. Со временем появилось много капустников-в Доме архитектора, Вадим Жук в Ленинграде целый театр на этом сделал, Белинский книгу написал, Ширвиндт тоже… Но почему-то все забыли, как гремела «Синяя птичка». На эстраде появился какой-то звукоподражатель, который как бы крутит ручку приемника и попадает из одной страны в другую. Но у нас же целый номер был-Драгунский написал текст, а покойный Саша Баранов это делал так, что зал хохотал до слез. Когда мы репетировали в ВТО по ночам, в старом здании на Тверской, (кстати, когда там шли наши спектакли, вокруг здания стояла конная милиция, пройти было невозможно), на каждой репетиции в зрительном зале сидел мальчик лет двенадцати-четырнадцати. И я у Драгунского однажды спросила: «Вить, это твой родственник?» Нет. Спросили у Эскина-«Да это Шурик Ширвиндт!» Жаль, что Виктор Драгунский не успел написать воспоминаний. Знаю, что над рукописями работает его супруга, может, что у нее получится… Но я все равно хочу заявить: почти все, что я впоследствии видела в разных капустниках, было у Драгунского в «Синей птичке». Пусть на меня обижаются.
Надо отдать должное продолжателю этого дела в театре-Гене Петрову. Он автор, поэт и большой юморист. Я тоже делала некоторые номера: «Дом моделей» и «Вход в Дом кино». Сама их придумала и поставила, и Гена был доволен. Не знаю, как сейчас, а в то время ползала Дома кино занимали люди, не имевшие никакого отношения к кино: работники рынков, магазинов, комиссионок… Номер заключался в следующем. Стояли две наши актрисы-Люда Семенова и Надя Самсонова-изображающие вахтерш, очень похожие на них внешне. Прохаживался взад-вперед администратор-Миша Глузский, вертя на пальце связку ключей. Они почтительно пропускали внутрь прислугу Пырьева с авоськой, набитой продуктами, некую даму в норковой шубе… Я выходила в темном платье с лисой, обвитой по талии, на шпильках, вся спина была увешана бижутерией. Глузский раскланивался, и вахтерши недоуменно спрашивали его: «Кто это?»-«Комиссионный…». Тогда это было очень актуально. В заключение на сцену вываливались Нонна Мордюкова и Юра Чекулаев в сопровождении шестерых детей. Они входили в двери, Глузский считал детишек по головам и перечислял, чьи они. В наших постановках участвовала масса замечательных актеров: Вера Алтайская, Зоя Василькова, Юрий Саранцев, Клара Румянова, Нина Агапова, Зоя Степанова, Ольга Маркина, Григорий Шпигель, Евгений Моргунов… Все были веселыми, остроумными, азартными.
Конечно, работа в Театре-студии киноактера заключалась не только в капустниках. Постепенно спектаклей становилось все больше, я много играла драматических ролей. В основном, характерных, комедийных. В первом своем спектакле «Старые друзья» Малюгина, который ставил Лев Рудник, я играла санитарку Дусю Рязанову, очень комедийный образ. Помню, худсовет принимал спектакль, и первым за кулисы прошел Борис Бабочкин с тросточкой, человек, не очень доброжелательный. Я к нему: «Борис Андреевич, ну как?» Он посмотрел на меня и выдавил: «Спектакль-говно, но ты молодец!» После играла экономку в «Детях Ванюшина». Затем Дикий ставил «Бедность не порок» и пригласил меня на Анну Ивановну, вдовушку, в очередь с Эммой Цесарской. А потом Плотников уехал в Потсдам, в группу советских войск, в драмтеатр. Вскоре он прислал мне вызов, и я на три года уехала в Германию. Там довелось играть много. Из тринадцати ролей-семь главных: «Суворов», «Миссурийский вальс», «Свои люди, сочтемся», «Год 1919-й», «Тридцать серебряников»… В «Слуге двух господ» Смеральдину играла, «На бойком месте»-Евгению, в грузинской пьесе «Стрекоза» танцевала и пела басом. И была очень хорошая пьеса «Жизнь начинается снова» о том, как нашим в послевоенной Германии немцы всякие диверсии устраивали. Я играла отрицательную роль-артистку Эльзу Буш. Мне на студии ДЕФА сшили специальный костюм, на просвет. У меня был вставной номер: открывался занавес, гас свет, на меня-прожектор, сверху летели мыльные пузыри, и я исполняла канкан. На прием спектакля пришло политуправление, обсуждали-обсуждали, а потом полковник Виктор Семенович Жуков, начальник театра, мне сказал: «Тебя так хвалили, так хвалили, что сказали-нельзя этого показывать…» Действительно, героиню мою пуританкой не назовешь. Надо было что-то придумывать-жалко номер-то. И я им подсказала: «А что, если так: для офицеров я буду играть без «чехла», для солдат-в «чехле?»» Жуков даже воскликнул: «Ну, ты соображаешь!»-и побежал к Плотникову. Тот покраснел, захохотал и говорит: «Я б в жизни такого не придумал!» Весь танец я поставила сама. И когда заболела, попала в больницу, стали думать, как меня заменять. Одна из актрис сказала: «Подумаешь, что я не сыграю?» Ее спрашивают: «А танец?» Она стала репетировать и вдруг спрашивает: «А можно помедленнее?» Плотников удивился: «Да как же, помилуйте, помедленнее? Здесь ритм, стремительность, действие!» В общем, два раза она сыграла, а потом танец убрали. После операции мне было очень тяжело работать. Поэтому, когда у меня закончился контракт, мы с мужем, несмотря на уговоры остаться, уехали в Москву. Замужем я была дважды. Первый раз-за однокурсником Павлом Ульяновским. Мы познакомились и поженились во ВГИКе. Павел был статным, видным, чем-то на Николая Охлопкова похож. По глупости он не продлил в военкомате бронь и был призван в армию в период Финской войны, попал в школу командиров в Коврове. В 1940 году получил лейтенанта и через год ушел на фронт. Командовал ротой, дослужился до капитана. А потом я получила пачку писем от него… всю в крови. Сестра прислала мне ее в Алма-Ату и рассказала, как он погиб. Павел поднимал роту в бой и, как только поднялся во весь свой огромный рост и крикнул: «За Родину! За Сталина!», немецкий снайпер выстрелил ему прямо в рот. Он даже не успел договорить фамилию вождя. Со вторым мужем, Борисом Беляковым, я познакомилась в Алма-Ате. Он поступал на курс Бибикова. Очень был красивый мужчина, но флегматичный. При всех данных, актер-не его профессия. У нас родилась дочь Лена. В 1958 году мы расстались, после он стал режиссером на телевидении. Больше я замуж не выходила. Лена закончила Гнесинское училище. Она талантливый концертмейстер, педагог по фортепиано. Внешностью она в папу, красавица. Когда я ее возила с собой на съемки, от кавалеров отбоя не было. И до сих пор мои коллеги о ней спрашивают, как она, что с ней. В 1990 году Лена уехала по вызову в Германию. Живет и работает в Бонне, у нее очень много учеников, приезжают даже из Кельна за консультациями и уроками. Меня опекает внук, которым я горжусь как человеком. Он начитан, эрудирован, образован, не пьет, не курит, с юмором. Закончил педагогический институт с красным дипломом, сейчас учится в аспирантуре и занимается бизнесом. Тем, что я выжила после недавней сложнейшей операции, которую перенесла чуть ли не в день своего восьмидесятилетия, я обязана, прежде всего, ему и своей подруге Галине Васьковой.
По возвращении в Москву я стала много сниматься в кино: «Убийство на улице Данте», «Две жизни», «Полюшко-поле», подряд четыре сказки у Александра Роу. А потом приехал режиссер Слободан Косовалич из Югославии и поставил часовой фильм «Старый автобус». Лучше этой роли я ничего не сыграла. Мою героиню звали тетей Машей, она торговала ягодами и весь фильм-а это час в автобусе-находилась на первом сидении. А за ней-замечательные актеры Володя Самойлов, Иван Жеваго, Володя Пицек, Инга Буткевич, Владимир Дорофеев, Николай Горлов, Рая Рязанова. И вот мы в одном автобусе, у каждого характер, свои претензии. Тексты были очень хорошие. Но этого режиссера вскоре «съели» на студии Горького. Я всегда что-то писала: эстрадные монологи, эпиграммы, сценки, стихи… Иногда меня печатали, один монолог взял в свой театр Аркадий Райкин. Если бы я была более настойчивой и занималась пробиванием, ко мне, пожалуй, обращались бы чаще. Однажды мой текст, посвященный Клавдии Ивановне Шульженко, взял Ян Френкель, ему понравилось. Но музыку написать не успел. Выступала я со своими номерами в концертах «Товарищ кино». Это были жизненные зарисовки на различные бытовые темы. Обычно я завершала первое отделение номером «Шла мимо и зашла» в образе тетки с улицы. Принимали этот образ «на ура»-все проблемы, выражения, все было взято из жизни и так знакомо зрителям, что я вмиг становилась своей. Со временем это талантливое шоу превратилось в обычный концерт, где шла борьба между народными артистами за право выступать тогда, когда им удобнее. Конечно, можно было взять диплом, потрясти им перед чьим-нибудь носом, добиться звания… Но я не такая. И не жалуюсь. Мне достаточно того, что я дружу с актерами, режиссерами. Слава Тихонов выбил для меня высшую актерскую категорию, Боря Андреев помог поставить телефон. Много лет рядом со мной был Коля Крючков, и когда он приехал ко мне на новоселье в Текстильщики, выходя из машины, прохрипел: «Полковник, ты никак в Челябинск переехала?!» Дружила с Мусей Виноградовой еще со студенческой скамьи, с Верочкой Алтайской, Людмилой Семеновой. А сейчас уж никого не осталось. Перезваниваемся с Шурой Даниловой да с Галей Васьковой.
Многое в моей жизни связано с голосом. Он у меня, как и я сама, острохарактерный. Как кто-то заметил, не мужской, но и не женский. В фильме «Мой нежно любимый детектив» я играла Даму в тумане. Причем ни разу не появляясь в кадре. Вячеслав Невинный спрашивал у меня, как пройти на Бейкер-стрит, я объясняла ему, и он благодарил: «Спасибо, сэр». Я отвечала: «Пожалуйста, но вообще-то я леди». В жизни, конечно, таких ситуаций со мной не происходило, но в кино-сколько угодно. В мультипликацию, например, меня вообще вызывали в экстренных случаях, когда какой-нибудь мультипликационный образ не представлял из себя ничего человеческого. Много работала на дублировании зарубежных фильмов. Вспоминаю, как из Франции пришла картина «Собор Парижской Богоматери». Там около главного героя был помощник, карлик, и режиссер дубляжа Женя Алексеев не знал, как его озвучить. Кто-то ему сказал: «Женя, попросите Королеву!»-«Как? Женщину?»-«Да. Увидите, что она подойдет». Я пришла. Он, стесняясь, начал бурчать: «Лида, это будет необычная работа». Включил изображение, я посмотрела, послушала, и мы записали три варианта. Один из них и вошел в картину. Потом знакомые звонили и говорили: «Здорово! Не мужчина и не женщина!» Прошло десять лет. К этому же режиссеру попала французская картина «Капитан» с Жаном Маре. И тот же карлик сыграл большую роль-кого-то травит, интригует. Алексеев воскликнул: «О! Это тот же карлик, игравший в «Соборе Парижской Богоматери»! А кто у нас его тогда дублировал? Кажется, Королева». Ассистентка засомневалась: «Женя, она же состарилась». «Но и карлик тоже!» А однажды мне пришлось озвучить нашего актера. Случилось это на студии Горького. Режиссер Геннадий Васильев снимал «Новые приключения капитана Врунгеля». Он пригласил меня к себе и сказал: «Лидия Георгиевна, нам надо озвучить… Савелия Крамарова. Всего в одной сцене. Он сам пытался два раза озвучить, вызывали других актеров-никак не получается». А сцена заключалась в следующем: плывет плот с главными героями, за него цепляется Крамаров, пытаясь выбраться из воды, а те его не пускают. И Крамаров кричит, умоляя их простить его. Так вот Гене нужен был какой-то особый крик, переходящий с баса на визг. Я попыталась раз-другой, и, вроде получилось. Только собралась уходить, Васильев хватает за руку и говорит: «Лидия Георгиевна, есть еще один момент. Может, вы сможете озвучить… гору?»-«Гору?!»-«Да. В этом же эпизоде, когда все взрывается, бурлит и гремит, должна хохотать гора. Она хохочет, хохочет, переходит на стон и затихает…» Я снимаю пальто, возвращаюсь к микрофону и начинаю делать гору… Вот есть актрисы гротесковые, которые бегают, падают, носятся по лестницам-у меня совсем не то. Я актриса сугубо острохарактерная. Моя характерность сидит где-то внутри, в окраске голоса, в отношениях. Взять, к примеру, даже жанр киносказки, там все равно надо работать по системе Станиславского. Там все равно надо видеть глаза Милляра, глаза Пуговкина, глаза Кубацкого, Хвыли, а не просто бегать и падать, считая это комедией.
О Роу у меня много хороших воспоминаний. И человек он был с большой буквы. А знакомство с ним произошло, как всегда для меня, невезуче. Он снимал «Вечера на хуторе близ Диканьки», и на роль Бабы с фиолетовым носом, которая ругается с соседками, он хотел пригласить актрису Лидию Рюмину из театра Ленинского комсомола. Артурыч, как мы его называли, работал только с теми, кого знал, кому доверял, поэтому у него из фильма в фильм всегда переходил один и тот же актерский состав. Группа сидела где-то в снегах, в Мурманске, по-моему. Начальницей актерского отдела в то время у нас была Вера Михайловна Скрипник. Она звонит Роу: «Александр Артурович, Рюминой в Москве нет. Мы высылаем вам Лидию Королеву из штата. Она такая же острохарактерная и темпераментная». «Не надо мне никакую Королеву! Что вы мне все портите?! Мы в экспедиции!» Вера Михайловна стоит на своем: «Я посылаю вам ее под свою ответственность». Следующий звонок от Роу: «Не надо Королеву, она с текстом не умеет работать!» Как так? Почему он так решил? «Мне сказали надежные люди!» Как потом выяснилось, одна художница по костюмам работала на «Евдокии», где я снималась в эпизоде с высокой температурой. Таня Лиознова, которая ставила фильм, наблюдая за моей работой, удивилась: «Лида, что с тобой? Ты разучилась работать с текстом?» Я говорю: «Танечка, у меня температура под сорок, мне очень тяжело». Сделали перерыв, я полежала, собралась и сыграла. А та ассистентка вынесла из разговора только то, что захотела вынести. Так вот, Вера Михайловна все равно выписывает мне наряд и говорит: «Поезжай». Встречала меня на платформе поздно вечером Верочка Алтайская. Она сказала: «Артурыч очень зол, ворчит, через два дня-съемка. Вот тебе текст. За это время нам надо все выучить и отрепетировать». Мы жили в одном номере и с утра до вечера разминали текст. «Ты только не теряй ритма, у Роу главное-ритм! Помнишь, в оперетте была актриса Савицкая? Так вот надо играть, как она, чтоб от зубов отскакивало…» Надо было страшно тараторить, весь спор должен был длиться несколько секунд: «Утопился!-Повесился!-Утопился!-Повесился!..» Наутро встреча с Роу. Он важно развалился в кресле, бросил на меня недоверчивый взгляд: «Ну, что вы там нарепетировали?» Мы вышли и сбацали всю сцену как надо. Пауза. Роу: «Ну-ка, еще раз!» Мы повторили. Тогда Роу повернулся к группе и заявил: «Ну и какая б… сказала мне, что она с текстом не умеет работать?!» Поцеловал мне руку и назначил на следующий день съемку. С тех пор Артурыч приглашал меня почти на все свои сказки. Он был уникальным явлением: звезд с неба не хватал и Америки не открывал, но на площадке твердо знал, чего хочет. Он не мог себе представить, чтобы перед камерой появился неграмотный актер. Он ничего не показывал и не объяснял, а только объявлял: «Пойдешь со своим мужем и будешь громко реветь, не желая менять младенцев…» И все. Как реветь, как идти-уже решали мы с Толей Кубацким, а Роу задавал только ритм. Он доверял актерам, потому что команду набирал сам и работал только с профессионалами. Он не останавливал съемки, если кто-то запутывался в юбке. Роу часто устраивал встречи со зрителями, на которые приглашал Георгия Милляра, Анатолия Кубацкого, Веру Алтайскую, Зою Василькову, Аркадия Цинмана, Юрия Чекулаева, Александра Хвылю, Татьяну Барышеву, Людмилу Хитяеву. Такие встречи всегда проходили весело и талантливо. А для него самого это было очень важно-познакомиться с детьми, понять свою аудиторию и представить своих актеров. Михаил Ильич Ромм-личность иная. Иной интеллект, иной характер, иной жанр. У него была какая-то академичность в хорошем смысле слова. Помню, когда мы снимали сцену свадьбы в картине «Убийство на улице Данте», он тоже никому ничего не объяснял, но долго репетировал. Я уже начала волноваться-может, дело во мне? Может, я что-то не так делаю? Михаил Ильич подошел и тихо спросил: «Лида, у тебя нос свой?» Я говорю: «Нет. Мне его подтянули». Он как заорет: «Зачем вы изуродовали героиню?! Снимайте с нее весь грим, и только немного припудрите! Она и так острохарактерная!» Оказывается, он все это время присматривался к моему носу. Я много работала с Исааком Магитоном. Вот кто умеет работать с детьми! У него какой-то особый к ним подход, и дети его очень любят. Профессионал, создавший массу талантливейших «Ералашей», «Фитилей». Я снималась и там, и там, а также в «Фантазерах», в других его фильмах. Но вот последнюю работу с ним так и не видела. Это был детектив «Пять похищенных монахов», где мою героиню звали бабушка Волк. Самый последний раз я снялась в фильме «Комитет Аркадия Фомича». Это была чья-то дипломная работа во ВГИКе, и меня уговорила поучаствовать в ней одна знакомая актриса. Когда я ознакомилась со сценарием и посмотрела на группу, то решила, что слушать никого не буду, а буду делать все сама. Действие фильма разворачивалось в Доме ветеранов КГБ, жильцы которого существовали по своим законам и порядкам, как при старом режиме. Руководителем и вдохновителем всех их деяний и являлся этот самый Аркадий Фомич, которого играл Евгений Шутов. Фильм не получился. И мне не столь жалко его создателей и саму затею, сколь жалко образ Шутова. Показали вполне трагическую фигуру, а ходили вокруг да около. Я своей жизнью довольна. Ни на что не жалуюсь. Хотелось бы дальше жить, работать, радовать себя и веселить других. Лидия Георгиевна не теряла оптимизма. Она всегда готова была к работе, которой в 1990-е уже не было. Я дважды приглашал ее на радио, а к восьмидесятилетию актрисы договорился о съемке в телепрограмме «Спокойной ночи, малыши!» В те годы я был сценаристом рубрики «Встреча с интересным человеком», в рамках которой Хрюша ездил на интервью к артистам, режиссерам и композиторам. В январе 1997 года съемочная группа легендарной телепрограммы заполонила маленькую квартирку Лидии Королевой, приехала неповторимая Наталья Державина-Хрюша, в итоге получился веселый, познавательный выпуск. Но как только мы уехали, Лидия Георгиевна присела в кресло и… пережила клиническую смерть. Так что свое восьмидесятилетие актриса встретила в больнице. Врачи провели сложнейшую операцию и рекомендовали ей запомнить эту дату: «Считайте, что вы родились дважды. После такой операции шансов выжить мало». Лидия Георгиевна благополучно вернулась домой, но с каждым днем ей становилось хуже. В 1999 году она практически не вставала. Тем не менее, оптимизм и надежда не покидали ее. Лидия Георгиевна ни разу не заговаривала о смерти и обещала друзьям, что обязательно встанет. При этом она испытывала нечеловеческие боли. Когда я навестил ее в последний раз, мне запомнилась одна фраза. Я зачитал Лидии Георгиевне готовую главу о ней для своей самой первой книги, она все одобрила и, подводя черту, сказала, что довольна своей жизнью. «И ты в моей жизни-очень хорошая, ценная, важная…» Я очень испугался, что она скажет слово «точка». Но Лидия Георгиевна выдержала паузу и сказала: «запятая». Только это, к сожалению, была точка… Лидия Георгиевна Королева не вела учет своих ролей и эпизодов, не коллекционировала свои фотографии и рецензии, не заводила нужных знакомств. Ей было достаточно небольшого, но близкого окружения. Теплые отношения связывали актрису с художниками, друзьями покойного брата-к ним в компанию ходить было куда интересней, чем на светские посиделки в Доме кино. Она сделала в искусстве совсем немного. Не хочется писать банально, «а что было бы, если бы…» Когда-то Сергей Герасимов с высокой трибуны сказал: «Вот если бы все актеры на встречах со зрителями работали так, как Лида Королева…» Но ведь не пойдешь даже после таких лестных слов к мэтру с просьбой дать роль. Жизнь актера зависима и часто несправедлива. Но если человек выбирает эту жизнь-бог ему в помощь. Главное-выстоять и перед огнем, и перед медными трубами. Умного человека во всех ситуациях спасает юмор. У Лидии Георгиевны юмор стал чуть ли не профессией. Однажды немецкая журналистка брала у актрисы интервью и среди прочих вопросов предложила заполнить анкету. Многие известные личности вписывали свои «любимые цвета» и «предпочтительные времена года» в графы этой анкеты, но журналистка никак не ожидала прочесть, что у Королевой любимая еда-это диета, а любимое занятие-спать. «Если к любому делу подходить с иронией-жить интереснее»-считала актриса. И была права.